• введение карантина (с 3-х недельными нежданными-негаданными каникулами для всех школьников);
• штурмы аптек испуганным народом с последующим сметанием масок, иммуномодуляторов, жаропонижающих etc.;
• встреча самолетов с тамифлю цветами и чепчиками кандидатов в президенты;
• массовые ночные пошивы марлевых масок подпольными цехами и собственными силами героических горожанок;
• слухи о ночных же распылениях "антигриппина" с самолетов-кукурузников над Киевом;

У родителей, неподалеку от дома, под березой, выросшей на моих глазах из летучего семечка-крылатки, - кладбище котов. Там похоронены Тума, Мартик, Чак, Вася, Дымок, Графит, Белый. Мурзик похоронен под яблоней. Моего Васю не нашли.

Ёжику не было года, отец нашел их в полном комплекте - белая кошка и два котенка, черный и белый. Но Ёжик вырос не черным, а черно-коричневым, черепаховым. Только издали, из-за руля, он казался, наверное, черным. А черных котов принято сбивать, давить. Чтобы дорогу не перебежали.
Те, кто по пятнадцать лет держит кошек в городских квартирах, не поймут - подумают: не берегли, не уберегли.
Мама написала: "пошел через шоссейку - посмотреть мир, подальше от дома". На обочине лежал, как живой.

Зачем?

Тума умер от крысиного яда-антикоагулянта.
Как и Мурзик.
Мартика разрубили топором и выкинули под забор.
Чак умер от голода и холода, запертый в чужом сарае зимой.
Бело-рыжего Васю задушили проволокой и бросили в мешке в старый погреб.
Дымок был подобран полупарализованный, промучился полгода.
Графита сбили машиной.
Белого разорвала собака.
Моего Васю так и не нашли.

Маленький Ёжик, передай привет им всем. Поиграй с голубоглазым Тумой. Скажи моему Васе, что я его помню.



( Погибшие кошки уходят по радуге. А котята - убегают вприпрыжку. )

sichan

Третий час ночи. Уже 25 июля. Годовщина со дня, в который ушел из жизни Высоцкий.

Мне скоро тридцать, и, по крайней мере, половина жизни, как ни крути, осталась, скорее всего, позади. Давно пришла то ли мысль, то ли ощущение, что, в принципе, такая, какая сейчас, я стала лет в пятнадцать. При этом четко вижу пороги изменений в себе. Я очень сильно поменялась за последние пять лет. Еще сильнее - за последние два года. Но есть несколько неизменных - моментов? пунктов? - не знаю, чего - того, что составляет мою личную константу.

Чувства, которые откликаются на его имя во мне – уважение и благодарность. Не смотря на то, что мы не пересеклись во времени, у меня есть своя причина его благодарить. В каком-то смысле, однажды он вмешался в мою жизнь и изменил ее полностью.

Пожалуй, он для меня всегда был и остается до сих пор эталоном мужественности,  мужской красоты, эталонным образом мужчины. Этот голос, этот образ, эти строки, против воли встающие в мозгу в ячейку "жизненное кредо". Необъяснимым образом он был мне с детства опорой и другом, по нему я сверялась. Все десять лет, прожитых в универовской общаге, на стене висело его фото - самоуверенный, стремящийся, в рубашке с распахнутым воротом, с распятием на серебряной цепи.

Не могу, не хочу слушать, когда его "перепевают", хотя оно, вроде бы, по идее, должно "продлять жизнь его песен". Но перепевки без его голоса звучат дешевой фальшивкой.

Я не знаю, как мы будем объяснять, рассказавать о нем своим детям. Я боюсь, что они не поймут. Но рассказывать будет надо и объяснять надо - по крайней мере, пробовать.

Владимир Семенович, если где-то там, откуда-то оттуда, во что я не верю, и, тем не менее, это пишу, Вы слышите – услышьте сейчас мое «спасибо!».

Нынче все наоборот: скоро дело делается, да не скоро по мотивам этого дела сказываются мои сказки. И речь уже даже не о собственных каких-то недокартинках, а о том, что готовые под размещение, настоящие картинки руки не доходят показать.

Так вот. Вторая криминальная часть съемок Маргариты (Маргарита не снималась, а снимала, но я запуталась в сопряжениях) - образ второй, "сюрреализм".
Где, как не на 6-м доме - "Храме Города" - снимать сюр? Там и снимали. Выше третьего этажа забраться, к моему большому и острому сожалению, не успели.

Совсем другие, чем для первого образа, светосхемы, совсем другая обработка, совсем другое настроение.

(с) Маргарита Казаева

Позавчера сняла часы, чтобы поменять их, в кои-то веки, на браслет с финифтью, и обнаружила на запястье под ними до неприличия белую полоску незагорелой кожи - строго по контуру часов, даже видно, где на часах был выступ под кнопочки. Это все после воскресенья - весь день под палящим солнцем. Но как же было здорово!
Маргарита снимала барокко. Я ничего не смыслю в барокко, но заряд бодрости от беготни по городу с моделью, на которую оборачивались все - от младенцев в колясках до дедушек в парке, был непередаваемый.
У меня дух захватило, когда вчера увидела эти кадры. Маргарита удивительным образом ловит цвет и свет.
По-моему, это волшебство.

Маргарита Казаева

Никто никогда не сможет объяснить, что такое счастье.
Не только потому, что объяснять это не нужно вообще, но и потому, что это очень коротко, очень остро и совершенно ничего общего не имеет ни с объективной логикой, ни со здравым смыслом. В такие минуты кожей чувствуешь: здесь-и-сейчас, только так, только мгновение - здесь-и-сейчас.

За окном низко-низко над землей с характерным писком носятся стрижи. Где-то в дальнем углу двора утробно орет кот. Я все больше люблю этот город.

По утрам в Харькове дворники наметают огромные пушистые сугробы – клочья тополиного пуха вперемешку с лепестками белых акаций. Под вечер запах этих акаций пропитывает город насквозь, от асфальта и булыжников толчками поднимаются волны осязаемого тепла, а лягушки на реке орут так, что, гуляя по набережной, трудно разговаривать.

Понимание того, что Сибирь – даже Западная, даже, Юго-Западная - все-таки довольно суровая местность, приходит только после того, как оказываешься южнее, за ее пределами.  Понимание того, что всего столетний, хотя и родной, город действительно трудно любить, приходит только после того, как оказываешься в городе с четырехсотлетней историей.

Последнее время я хронически даже не опаздываю, а не справляюсь с картинками. На объективе царапина, она дает досадное пятно при падении света под определенным углом; чужих хороших, прекрасных, профессиональных фото посмотрено количество, близкое к критическому; прочитано о том, как и чем такие фото получаются, уже столько (а в памяти не зацепилось - ни-чер-та), что выкладывать что-то свое... не то чтобы стыдно, но как-то не очень и хочется.

И еще полный завал во всех, всех, всех делах - сразу, серьезно и одновременно. Вечером щека не успевает коснуться подушки, как я уже сплю.

Нет, снимать я по-прежнему успеваю. Но обрабатывать - хотя бы, ужимать под размер - нет ни времени, ни сил. Тем более, во мне нет связных сопроводительных текстов ко всем этим лицам, цветочкам, листикам, ушам-носам и хвостам, ко всем окнам, эркерам, капителям, булыжникам мостовых, вывескам магазинов, виноградным лозам, выставкам, концертам, ливням, кофейным чашкам, отражениям в окнах, французским пирожным, домашним пирогам , крымским винам и прочим вкусностям. А без комментариев, вроде бы, тоже как-то оно не так - не полно, не интересно.

И получается, что лежит папка - два гигабайта сбывшейся детской мечты - апрельский Киев. Лежит папка с концертом Павла Фархтдинова в планетарии. Папки с дней рождения друзей. Папки со студийных фотосессий тех самых прекрасных и профессиональных фотографов. Получается, что каштаны уже не только отцвели, но и завязали маленькие колючие зеленые шарики, а картинки с цветущими абрикосами, миндалем, форзициями, вейгелами, магнолиями - ну, разве что беречь до следующей весны. И обязательно надо разгрести диск с чужими настоящими фотографиями для одного сайта.

Но завтра - да, все-таки уже завтра - я выложу немножко картинок.

А сейчас за окном гроза с градом. Без примесей ртути, кстати :)

Тяжелые дни. Это, наверно, все от погоды.
Я напишу про плохое. Про ненависть, чего уж мелочиться.
Давно обещала.